«Когда рядом с правителем появляются «надежные силовики», в этой ситуации комфортно от ощущения надежности»

Геннадий Бурбулис: почему Ельцин попал в зависимость от силовиков.
16.08.2016
20 лет назад, в августе 1996-го, наша страна прошла знаковый момент своей новейшей истории. Период «революционного романтизма» закончился – об этом свидетельствовала отставка руководителя президентской администрации Сергея Филатова, в 1991 году в рядах ближайших соратников Бориса Ельцина защищавшего Белый дом от путчистов (о демократических принципах работы команды Филатова мы рассказали в материале «Время творчества, самостоятельности, инициативы» от 12 августа). Одолев внешних неприятелей – ГКЧП, а через два года – «хасбулатовцев», в окружении президента приступили к разборкам друг с другом. Начальник избирательного штаба Ельцина Анатолий Чубайс боролся не только с Геннадием Зюгановым, основным соперником действующего президента на президентских выборах-1996, но и с группой силовиков, Коржаковым-Барсуковым-Сосковцом, которые уговаривали Бориса Николаевича ввести чрезвычайное положение и отменить выборы. В тот раз силовики проиграли и были отправлены в отставку, сразу после выборов Чубайс встал во главе администрации президента. Печально знаменитые залоговые аукционы, «семибанкирщина», пирамида ГКО, дефолт – все эти авантюрные события и явления связаны со вторым президентским сроком Ельцина и вызваны подготовкой к нему. К концу второго срока Ельцин снова стал присматриваться к выходцам из спецслужб: за короткий срок его фаворитами побывали Николай Бордюжа, Сергей Степашин, Владимир Путин. Почему «книжникам» Борис Ельцин в конечном итоге предпочел силовиков? Рассуждает Геннадий Бурбулис, в 1991-1992 годах – Государственный секретарь, первый заместитель председателя российского правительства. Это вторая часть воспоминаний Геннадия Эдуардовича, первую мы опубликовали 9 июля (см. «Прибегает помощник Бориса Николаевича и говорит: танки окружили Белый дом!»). 

«Силовики очень настойчивы и настырны в том, что “угрозы со всех сторон”»

- Геннадий Эдуардович, считается, что на втором президентском сроке Борис Николаевич впал в зависимость от силовиков. Как вы думаете, почему в конце концов он предпочел иметь дело не с людьми науки, каким являетесь вы, например, или каким был Егор Гайдар, а с силовиками? 

- Очень сложный вопрос. Вопрос национальной безопасности, дееспособности так называемых силовых структур – первостепенный для главы государства. Особенно в исключительных условиях, когда мы осуществляли коренной переход от советской тоталитарной системы к демократической. Когда – и Ельцин это хорошо чувствовал и изо всех сил двигал – энтузиазм активных людей говорил, что воля и участие каждого человека на своем персональном месте и общества в целом как единого социального коллектива, организма – может горы свернуть. А потом наступил период, когда главе государства понадобился глубокий фундамент безопасности. И это ловушка, потому что так называемые «силовики» очень настойчивы, даже настырны, в том, что «угрозы со всех сторон» – слева, справа, по периметру границ, издалека. И каждый из них старается преподнести свое ведомство как исключительное и в высшей степени нуждающееся в личном покровительстве президента. 

У меня же был период, когда я как госсекретарь координировал и внутреннюю, и внешнюю стратегию развития, и систему безопасности, все спецслужбы. И мы с Борисом Николаевичем много и долго размышляли, как сделать, чтобы, не теряя позитивного исторического опыта, поставить спецслужбы под контроль, в рамки законов, нормативных актов, чтобы «индивидуальный подход» заменить объективной, четкой юридической формулой… Но позже, вследствие утомленности, усталости, акцент во внутренних установках главы государства был перенесен с трансформации и созидания на обеспечение и сохранение, консервацию безопасности. А тогда рядом с любым правителем появляются вот эти самые «надежные силовики», которые «все видят, все знают», все у них «под контролем» – и в этой ситуации приятно, комфортно от ощущения надежности, психологически это понятно. 

- Вы сказали: «а потом наступил период». Какие конкретно события вы имеете в виду? 

- Было два потрясения, ключевых для Бориса Николаевича. Это, конечно, конституционный кризис октября 1993 года. Подчеркну, что часто выпускается из виду: не просто противостояние парламента, Верховного Совета, части Съезда народных депутатов и президента, а вооруженный мятеж в центре столицы. Когда по Москве разъезжали грузовики с автоматчиками, которым была поставлена задача захвата госучреждений и главного информационного ресурса – «Останкино». Представьте на минуту всенародно избранного президента, главу правительства, к слову, утвержденного Съездом (на тот момент Виктор Черномырдин – прим. ред.), в ситуации огромного риска взявших на себя ответственность за радикальные реформы, которых ни страна, ни граждане, ни история не знали не то что веками – никогда. И вдруг все это под угрозой, которая разворачивается прямо у них на глазах, в Москве. У обитателей Белого дома случилось катастрофическое затмение сознания, и, следовательно, возможность диалога была утрачена, эмоции зашкалили, и мятежники уже призывали авиацию бомбить Кремль. Поэтому их обуздание было тяжелейшей, но вынужденной мерой. И в ночь с 3 на 4 октября предпринимается показательный обстрел парламента. Это действительно трагедия. Ельцин восстановил порядок в столице и не допустил гражданской войны, но от этих событий у него осталась глубокая рана. 

И второе потрясение – Чечня, поздняя осень-зима 1994 года, когда Борис Николаевич поддался на предложение «блицкрига». По натуре он был пацифистом, для него человеческая жизнь была абсолютной ценностью, и какие-то меры, связанные с угрозой человеческой жизни, были невыносимы. Но он снова берет личную ответственность, издает президентский указ о военной операции, а вскоре выясняется, что дело обстоит совсем не так, что операция займет не два-три дня и даже не неделю, что это затяжная, реальная война. 

Не исключаю, что сказались и усилия недоброжелателей, а их было много в разных структурах – и в силовых в том числе: мы же не готовили профессиональных кадров к моменту распада Советского Союза, в подавляющем большинстве сотрудники силовых структур были «родом» из советского режима, и мы могли лишь надеяться, что они разделят новые, демократические ценности. А некоторые из них, очевидно, рассчитывали на то, что Ельцин, не разобравшись в истоках, в первопричинах конфликта с Чечней, оступится и «свернет шею». Желание раздуть в Чечне очаг напряженности, поддерживать его как угрозу всему режиму и тем самым подчинить Ельцина – такое тоже было. (Так, в книге Петра Авена и Альфреда Коха «Революция Гайдара» указывается, что одним из инициаторов силового подавления чеченского сепаратизма выступал председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов, впоследствии, в 1992-93 годах, наряду с вице-президентом Александром Руцким – лидер антиельцинской оппозиции – прим. ред.). 

Наконец, чеченское противостояние было не только внутренней проблемой, а фактором геополитики, элементом мировой, глобальной системы, которая, с одной стороны, очень приветствовала демократизацию России и рыночные преобразования, но с другой, крайне опасалась нашего стремительного возрождения, того, что, быстро освоив новые ценности и правила, Россия станет не просто партнером, а серьезным конкурентом. 

- Почему вы, лидеры новой России, не провели люстрацию? Не поставили силовиков на место с самого начала? Глядишь – и не было бы у них такого влияния на президента, а сейчас – засилья спецслужб, не пришлось бы преодолевать сопротивление госпропаганды, защищать Конституцию, демократию… 

- Поймите: есть идеалистические представления о правилах и принципах формирования качественно новых институтов власти – и есть историческая реальность, выражающаяся в конкретных жизненных условиях, обстоятельствах. С академической точки зрения, с точки зрения классических учебников, люстрация, безусловно, хоть и очень сложный, но важнейший, полезнейший механизм создания качественно нового государственного «здания». Но таких примеров в мировой истории, когда люстрация была осуществлена безупречно и результаты оказались однозначно положительными, очень мало. 

Что касается России начала 1990-х, то у нас даже близко не было такой возможности, мы с Борисом Николаевичем даже не обсуждали эту тему предметно. Люстрация была невозможна с точки зрения интересов управления страной и государством и по нравственным причинам. Взять какую-либо структуру и приказать: у вас там сто человек работают, значит, оставьте половину, а другую половину мы подвергнем конституционным ограничениям – такое было просто немыслимо. Мы находились в условиях предельно ограниченного кадрового ресурса, не хватало специалистов даже на самые неотложные задачи, на экономические реформы, на их законодательное оформление. 

Нам и про Верховный Совет говорили: почему вы его не распустили сразу после путча ГКЧП, почему не назначили новые выборы? Но как – если на баррикадах мы стояли плечом к плечу, если тогда в самых опасных испытаниях были вместе? 

«Не считаю, что российский народ не способен на демократию»

- Вам не кажется, что, чем ни объясняй, расстрел Верховного Совета в 1993-м был первым шагом к превращению российского парламента в сегодняшнюю «игрушку» президента, в покорную машину по узакониванию его желаний? 

- Мне кажется, что трагические события 3-4 октября не связаны с нынешней обидной ситуацией. Да, сегодня мы погрязли, но напрямую связывать это с событиями 1993 года не стоит. Напротив, Борис Николаевич проявлял потребность и способность к диалогу, он до последнего настаивал: давайте зафиксируем разногласия и начнем действовать исходя из того, что нас объединяет, давайте думать не о наших распрях, а о стране, о людях, об избирателях, обо всем можно договорится, главное – какие ценности, цели мы ставим во главу угла. Но эти предложения были отвергнуты. 

- Ельцин был согласен на «нулевой вариант» – одновременные президентские и парламентские выборы... 

- Да, это так. Но надо понимать, что Съезд блокировал идею президентства как таковую, блокировал принятие законов, остро необходимых для осуществления рыночных экономических реформ. И это несмотря на то, что введение поста президента было одобрено всероссийским референдумом 17 марта 1991 года, а на другом референдуме, 25 апреля 1993 года, большинство выразило доверие Ельцину и поддержало его экономические реформы. А позиция Верховного Совета выражала затянувшуюся «болезнь», корнями глубоко уходившую в советское прошлое, в советские экономические традиции. 

Нет, я не считаю те события приговором российскому парламентаризму. И тем более не считаю, что российский народ не склонен к демократии, не способен на нее. Вспомните результаты выборов первой Государственной Думы в декабре 1993-го: наш «Выбор России» (предвыборный блок реформаторов во главе в Егором Гайдаром – прим. ред.), казалось бы, наиболее близкий к президенту, проигрывает, а основную поддержку избирателей получает Жириновский. Вспомните выборы 1995 года, которые выиграли коммунисты. Все это были предпосылки создать дееспособную систему парламентаризма – с реальным представительством разных интересов, с настоящей фракционной конкуренцией, политической дискуссией. В 1995 году я, будучи депутатом Госдумы, инициировал создание парламентского клуба, объединявшего обе платы Федерального Собрания... 

Кстати, это тоже интересно – как я избирался в депутаты. Приехал на родину, в Первоуральский округ, чтобы избираться как независимый кандидат-самовыдвиженец. И мне говорили: куда ты едешь, тебя проклинают, всех вас, рыночников, проклинают – это же депрессивная пролетарская глубинка, заводы, у которых нет оборотных средств, заказы просели. И все равно люди, выяснилось, были способны слышать, вдумываться, понимать.

- Это урок нынешним либералам: не унывать и уметь разговаривать с избирателями об их проблемах и интересах…

- Думаю, что в этот раз, на осенних парламентских выборах, если удастся обеспечить правовую защиту прав кандидатов, в одномандатных округах будет интересная борьба. Так что парламентаризм не обречен, просто мы видим нарастание общей апатии, уход людей от общественных проблем «в себя», снижение интереса к публичной политике. И укорять их, обвинять, изобличать ни в коем случае нельзя – нужно понять природу этой новизны и предложить соответствующие идеи, программы, стиль, язык, аргументы, мотивацию. С моей точки зрения, сегодня ценности конституционности, демократии, разделения властей должны носить, я бы сказал, прагматический характер. Плюс, с учетом, с одной стороны, зависимости, с другой – могущественности средств массовой информации и пропаганды, необходимо уметь разговаривать с избирателями «глаза в глаза», не отделываться лозунгами и «смайликами», а находить самые верные интонации. 

«Победа принесла ему гораздо больше опустошения, чем ликования»

- Две, по моему мнению, роковые ошибки Бориса Николаевича: Конституция, принятая в декабре 1993-го, после подавления сопротивления Верховного Совета, и решение идти на повторные президентские выборы в 1996-м. Сначала о Конституции. Такие бесспорные профессионалы, как бывшие помощники Бориса Николаевича Георгий Сатаров и Михаил Краснов, указывают, что очевидный конституционный перекос в сторону президентских полномочий, в ущерб парламентской и судебной ветвям власти, был заложен именно тогда, при Ельцине, а сейчас расхлебываем…

- И Георгий Александрович, и Михаил Александрович – оба хорошо знают объяснения, что тогда произошло. Борис Николаевич до последнего лично правил проект Конституции, который в конце концов и внес на всенародное голосование. А мы же уже говорили, что одна из глубинных его духовных, душевных травм – это осенний мятеж, причем мятеж тех, кто позиционировал себя «народными избранниками» и при этом командовал боевиками, выезжавшими не откуда-нибудь, а из Белого дома, из Верховного Совета. Это, конечно, довело Бориса Николаевича, и тогда, мне кажется, мы попали в так называемую «институциональную ловушку»: при редактировании статей о полномочиях, прерогативах президента, когда рассматривались разные модификации государственного устройства – президентско-парламентское, парламентско-президентское и так далее – его личность, его личные переживания проявились в большей мере, чем можно было допустить. 

- То есть можно сказать, принципы государственного устройства определились спонтанно, под влиянием текущего настроения президента? 

- Нет, решения не были спонтанными. Напротив, этот трагический излом, эта, тогда свежая, незажившая, рана глубоко и надолго изменили Бориса Николаевича, и в этом состоянии он принимал решения о государственном устройстве намного вперед. Ну а на волне победы, хоть она и далась очень высокой ценой, он поверил в свои силы, в эффективность президентского правления, ему показалось, что он со всем этим справится грамотно и благоразумно.

- А вот от людей, которые работали с Ельциным в Свердловске, когда он был еще первым секретарем обкома КПСС, мне доводилось слышать, что на самом деле его просто всегда интересовала высшая власть, а уж в качестве Генерального секретаря или «президента свободной России» – неважно. 

- Нет. На мой взгляд, свою роль сыграла психологическая «ловушка». А говорить, что Борис Николаевич не мог полноценно жить без власти, – неправильно. Не забывайте, что пост президента он оставил досрочно и добровольно. 

- Возможно, к концу 1999-го, когда он передал власть Владимиру Путину, высшая власть была ему уже просто в тягость…

- Он всегда с удовольствием, даже с наслаждением вырывался, чтобы отдохнуть, отвлечься, любил много читать, познавать, очень дорожил любой минутой общения в семье и реально мечтал о времени, когда не нужно будет нести бремя власти. Он любил жизнь во всех ее проявлениях, и рефлекс, инстинкт власти в нем тоже присутствовал, безусловно, эта лидерская воля существенна во всех его достижениях, но он не был властолюбцем, душевные «извилины» которого полностью, паталогически, фатально покорены, искорежены, развращены идеей власти. 

- А как же решение баллотироваться на второй срок в 1996 году? Зачем это было нужно, в общем-то, уже больному, да и непопулярному человеку? Уступил бы, скажем, Немцову с Гайдаром. За ту победу пришлось уплатить всей стране – залоговыми аукционами, «семибанкирщиной»… 

- Ситуация 1996 года, без сомнения, ключевой пункт нашей новой истории – и в том, что касается последствий трансформации Бориса Николаевича, и в отношении дальнейшего будущего России. Конечно, ни Немцов, ни Гайдар на эту роль даже близко не подходили. Была другая фигура – Виктор Степанович Черномырдин. И я, в то время уже не имея достаточного влияния, тем не менее считал, что Борису Николаевичу не нужно в таком состоянии участвовать в выборах, а нужно поддержать Виктора Степановича, и все вместе мы бы, конечно, постарались довести его до победы. Но было принято другое решение, причем под напором.

Скорее власть не хотели выпускать «силовики», противостоявшие «книжникам». Под «силовиками» я подразумеваю не только «людей в погонах», а «силовиков» по типу сознания, мышления. Произошло то, что произошло. Победа тогда далась чрезвычайными усилиями, вымотала Бориса Николаевича, принесла ему, по-моему, гораздо больше разочарований, опустошения, чем ликования. Все нормальные люди ему просто сочувствовали – настолько он был выжат, травмирован и физически, и душевно. 

«Борис Николаевич заслуживает как восхищения, так и сострадания»

- А в период расцвета политической биографии Ельцина вы, Геннадий Эдуардович, были самым близким, доверенным его соратником. Для многих он вошел в историю как самовластный «царь Борис». Была ли ему присуща культура диалога? 

- Духовный строй личности Бориса Николаевича в хорошем смысле загадочен. Потому что внешне, на виду, он производил впечатление человека властного, безудержно волевого, для которого нет никаких преград. Это образ решателя трудностей, проблем и задач, который часто ассоциируется с личностью руководителя большой стройки, где через год-полтора на месте нулевого цикла вдруг возникает завод, птицефабрики, целые города, которыми здесь, в Свердловской области, гордились на всю страну, на весь Советский Союз. Такой вот строитель материального мира, материального благополучия. 

А на самом деле, в сущности своей он был человек крайне деликатный, очень ранимый, особенно когда возникали ситуации, связанные с неправдой, несправедливостью, безалаберностью: ему было очень сложно, невыносимо на это реагировать. Вроде бы надо начальственно отругать и приказать, а внутреннее отношение к каждому человеку, независимо от роли, ранга, возраста, было у него абсолютно противоположным. Те, кто знал Ельцина со стороны, не часто понимают, каким он был в действительности, они говорят: это неадекватное восприятие его личности. Но есть доказательства, так сказать, общечеловеческого свойства. Например, несмотря на свою, причем выдающуюся, карьеру в спорте, в строительной отрасли, в партии, Борис Николаевич никогда не ругался матом. Это невозможно представить, в этом часто невозможно убедить, особенно сегодня, когда известные «фигуры речи» кругом и запросто употребляют не только строители, но и школьники, и доценты, и приваты. Но это так. Он никогда и ни к кому не обращался на «ты».

- В отличие, как я слышал, от Горбачева.

- Да... И еще Ельцин никогда никуда не опаздывал, ни на одну секунду, будь то официальное событие, международная встреча, заседание правительства или дружеская вечеринка – для него пунктуальность была элементом внутренней культуры. У него был идеальный порядок на рабочем столе, он физически не переносил, если какой-то документ, бумага лежала поперек, или залежалась бы в течение месяца, и потом ее надо было искать – такого не было никогда. И все знали, что, если президенту принесли проект указа или постановления правительства, он досконально вникнет и не пропустит какую-то недомолвку или, так сказать, «второй фон». Четкий душевный, моральный порядок и рациональное мышление человека, который несет ответственность за все дела и задачи, которые стоят перед ним на всех этапах жизни, независимо от служебной ступени. 

Еще одно важное, серьезное качество – Борис Николаевич имел внутреннюю потребность постоянно обучаться, тягу к самообразованию. У него была феноменальная память, он обладал способностью вникать в проблемы и целостно, системно, и с точки зрения деталей. Знанием подробностей он часто многих шокировал, любил проявить себя, неважно где – на какой-нибудь ферме, на комбинате, в школе – так, что губернаторы, по десятку лет управлявшие сложнейшим регионом, поражались: приезжает президент – и видит, понимает что-то такое, что оказывается полной неожиданностью для местного «хозяина». Была потрясающая тяга к творческим людям, независимо от их профессиональной принадлежности, это и одаренные деятели искусства, и ученые, раскрывающие тайны духовного-материального мира, каждый человек был интересен ему часто скрытой, недооцененной индивидуальностью, новизной. 

Потому-то, мне кажется, Ельцин и состоялся как первый в нашей тысячелетней истории всенародно избранный президент-реформатор – прежде всего, в силу уникального сочетания удивительной харизмы, энергетики, уверенности, которая привлекала и сплачивала людей, в силу потребности в новизне – а это качество, крайне редко встречающееся у больших начальников: всего достиг, куда еще и, главное, зачем стремиться, рваться? 

Ну и самое важное для меня в Ельцине – это внутренняя способность к состраданию, сочувствию, милосердию, что порой он даже скрывал, сдерживал в себе. Без всего этого не было бы Ельцина – создателя новой российской государственности, политической культуры, не было бы Ельцина – выдающегося деятеля не только отечественной, но и мировой истории. 

Так что для меня нет никакой загадки, почему Борис Николаевич после долгих раздумий и переживаний принял нашу программу радикальных экономических реформ, у меня нет недопонимания того, почему в ключевые моменты своей деятельности он вообще принимал неожиданные, непредсказуемые, дерзкие решения, казалось бы, никак не вытекавшие из его личной биографии и из внешней ситуации. Эти решения были плодом его поразительной творческой интуиции и стремлением к движению, развитию, чтобы не «засидеться», не «закиснуть», не заскучать. 

- Геннадий Эдуардович, согласитесь, многие, действительно, вам не поверят: они помнят совсем другого Ельцина…

- Да, конечно, надо отдавать отчет, что мы имеем «двух Ельциных» – Бориса Николаевича конца 80-х – начала 90-х, когда он принимал на себя колоссальную историческую ответственность и испытания, и Ельцина после 1994-95 годов, когда из-за перенапряжения, перегрузок того, первого периода, из-за его сильной усталости, духовной и телесной, мы, к сожалению, увидели другой тип человека. Он сам говорил про кого-либо: «Такая судьба у человека». Дар свободной личности, лидера, вождя, преобразователя, грандиозная историческая роль – возглавить преодоление тоталитарного наследия – все это было оплачено страшным напряжением и здоровьем. Поэтому Борис Николаевич, вне всяких сомнений, заслуживает как восхищения, так и сострадания.